«В глухой деревне оживают покойники» — формулировка из разряда тех, что приходят из пересказов, а не из этнографии. Проверять такие тексты полезно: почти всегда в них есть подлинный источник, но он другой, чем тот, что цитируют.

Начнём с того, что не подтверждается. В популярных пересказах у легенды о воскресших мертвецах длинный список первоисточников: древнерусские повести о бесноватых, записи Салтыкова-Щедрина, этнографические очерки о кликушах. Поиск по этим названиям в открытых источниках результата не даёт: текстов с такими названиями в русской традиции не находится, а Салтыков-Щедрин таких сюжетов не писал. То есть список источников существует, а самих источников за ним нет. Это типичная конструкция поздней легенды: ссылка на источник передаётся отдельно от самого источника и живёт своей жизнью.

Что подтверждается, так это словарь. Два термина действительно существовали и действительно использовались. Первый — «кликуша»: простонародное название истерически крикливой, по мнению издателей XIX века, неистовой женщины. Второй — «лепрозорий», вошедший в разговорную речь как презрительное прозвище отверженного, одинокого, изгнанного человека. И вот что важно: оба слова описывают не мёртвых, а живых. Кликушу — женщину, которая кричит и ведёт себя непредсказуемо, лепрозория — человека, которого выгнали из общины.

Отсюда первая настоящая причина «воскресших покойников». Изгнание работает. Человека, которого признали проклятым, выносили за село, и после этого он действительно мог вернуться: не из могилы, а из изгнания. Деревня, которая от него отказался, — это и есть та глухая деревня, где происходит необъяснимое. Механизм не мистический, а социальный, и он гораздо лучше объясняет истории, чем любые разговоры о загробном царстве.

Вторая причина — позднейшая, и она литературная. Самая известная форма этого сюжета в русской культуре — не фольклор, а пьеса-мистерия Алексея Ремизова «Бесовское действо над некиим мужем» с прологом «Прение живота со смертью». Эскиз пролога принадлежит Мстиславу Добужинскому и относится к 1907 году. Это уже не средневековая мистерия, а модернистская стилизация, и именно из этого источника в русский фольклор пришёл образ одержимого, разговаривающего с собственным нутром.

Что со всем этим делать практически. Во-первых, не путать легенду и запись. Если в рассказе есть «очевидцы», у них всегда есть имена, а у именов нет ни одной проверяемой детали — это пересказ, а не свидетельство. Во-вторых, читать даты и источники: как только у мифа появляется библиография, становится видно, что библиография тоже мифическая. В-третьих, помнить, что «деревня, где что-то происходит» почти всегда означает деревню, из которой выгнали или куда переселились.

Итог. Где именно оживали покойники и в какой деревне — ответа нет, и быть его не могло, потому что это не воспоминание, а сюжет. Подлинная часть истории в другом: в русской деревне существовали слова для людей, которых признавали проклятыми, и слова эти выжили, а деревни нет. Изгнание было реальным, изоляция была реальной, и именно они, а не загробные явления, объясняют, откуда берутся истории про деревню, из которой возвращаются те, кого оттуда не ждали.

Источники: Википедия («Кликуша», «Лепрозорий»), пьеса А. М. Ремизова «Бесовское действо над некиим мужем» с прологом «Прение живота со смертью», эскиз М. Добужинского 1907 года