Меню столовой №3 профсоюза, 1974 год, понедельник — пятница. Обед с 12:00 до 15:00. Порции в 1974 году не взвешивали, а отливали. Всё, что ниже, продавалось с веса и в граммах не значилось.
Понедельник, 1.40. Борщ со сметаной, 18 коп. Сметану в этот день не клали по норме, а клали по остатку, и к часу дня борщ был жидкий, а к двум — тот самый.
1.75. Окрошка на квасе, 12 коп. Без картошки, когда не хватало. В 1974 году окрошку варили в кастрюле без крышки, и весь второй этаж знал, что сегодня к обеду окрошка.
2.20. Щи из квашеной капусты со сметаной, 15 коп. Капусту брали с собственного участка, заквашивали в бочке в подвале, и бочка была единственным спорным вопросом в столовой: из-за неё однажды вышел скандал на профсоюзном собрании, и решали её полгода.
2.55. Котлеты мясные, 22 коп. Пятьдесят граммов фарша на котлету, с хлебом. Рубили ручные ножиком, фарш не крутили.
3.10. Сырники со сметаной, 16 коп. Сырники делали из творога, который сами же делали на молокозаводе через дорогу. Творог был кислый, и поэтому сырники получались жёстче, чем в любом ресторане, и никто этого не замечал, кроме тех, кто пробовал сырники в городе.
3.40. Картофельное пюре с подливой, 10 коп.
4.20. Компот из сухофруктов, 8 коп. Сухофрукты закупали раз в сезон, сушили на чердаке в бумажных пакетах, и компот был кисло-сладким, и его разливали по сто граммов, потому что стаканами пользоваться в столовой было не принято.
Итого обед: от 41 коп. в расчётный день до 1 руб. 13 коп. в перерасчёт.
Отдельно, в стороне от прейскуранта, каждое число 5, 15, 25: вторая тарелка борща, вторая окрошка, добавка пюре. Пятнадцать копеек брали охотно, тридцать — только те, кто в тот день не ходил в столовую второй раз.
Теперь о том, чего в прейскуранте не было.
В столовой было три смены. Первая обслуживала завод, вторая — профсоюз, третья — тех, кто приходил позже всех и кого кормили по остатку. Я работал на первой смене, в пятницу на третьей — по негласному размену, старший смены Христофорович не мог в пятницу, а я не мог во вторник.
На третьей смене в пятницу помирало человек тридцать. А к шести в холодильнике оставалось: картошка, капуста, варёная курица в бульоне и творог. Из этого варилась окрошка, если бульон был свежий, и подавалась вёдрами по кругу — не взвешивали, а на глаз, старой мерной кружкой, у которой ручка отвалилась ещё в 1968-м.
На шестой неделе ко мне начала ходить женщина, которой не полагалось.
Она не была работницей завода. Она приходила к семи утра, к третьей смене это рано, и уходила раньше, чем приходили основные. Она садилась в углу у окна, за столом для раздачи блюд, и молчала. Не в телефоне, не в книжке — просто сидела и смотрела в окно. И в шесть вечера, когда линия заканчивалась, она вставала, подходила к раздаче и говорила: «И мне, пожалуйста». В общем котле оставалось две-три порции, и ей наливали из отдельной кастрюли, которую я держал на плите.
Я варил. Из остатков, которые никто не считал: бульон, варёная курица, огурец последний, зелёный, пересоленный, и лавровый лист, который никто не любит и который никогда не выкидывают.
Она съедала всё и уходила. Денег не давала, и я не просил. Христофорович знает с первого года, потому что кастрюлю приходилось мыть, и мыл её я.
Кто она — я узнал случайно, в марте. Приехала проверка из области, бухгалтер, которая сверяла продуктовые заявки, и сидела за столом для раздачи с карандашом. Я подошёл с ведомостью. Она подняла голову, и я её узнал, и она меня узнала, и обе мы сделали вид, что не узнали.
В сорок шестом году она была моей матерью, и уволалась сама, и в том же месяце уехала в город по путёвке профкома, и приезжала дважды в год, зимой и летом, и второй раз — с двадцать седьмого по первое.
Проверка длилась четыре дня. Районную бухгалтерию проверяли по второй день. Мать мою видели в столовой чужие, потому что она приходила с проверкой, как все остальные проверяющие, и сидела с карандашом, и к ней подходили с ведомостями, и она проверяла чужие заявки за еду, которая была приготовлена из продуктов, в правильность которых она верила с четырнадцати лет.
На третий день она подошла ко мне и сказала: «Ничего не скажу. Никому. И приеду ещё — не из-за столовой».
Она приехала в двадцать восьмом, не в двадцать девятом. На восемь дней раньше.
Меню на двадцать девятый год я уже не печатал, а на тридцатый столовую закрыли, и на стене повесили табличку «помещение передано в управление торговли», и кастрюлю я забрал с собой, потому что ручка у неё так и не приварилась.
Сейчас я в ней варю. Ни разу за тридцать с лишним лет в ней не сварилось ничего, кроме окрошки, и я не уверен, что это достоинство, но проверить уже не на чем.
Пост не из дома, а с работы, и это не имеет отношения к сути, но пусть.