Меня зовут не как-нибудь. Когда я был маленьким, у меня было имя, но его никто из людей во дворе не произносил вслух, даже когда звали, и я перестал на него отзываться примерно тогда, когда стал взрослым. Звать меня приходится сначала. Это называется свист. Люди свистят двумя способами: один свист — «иди сюда», другой свист — «подвинься», и разница не в звуке, а в том, когда человек свистнул: до или после шага.

Окрест — это девять подъездов, скамейка, помойка и бочка с водой, которую наполняют по вторникам. Во вторник я бегу за машиной. Машина приезжает, водитель выходит, кричит «кыш», открывает бак, и я делю это на две части: первая — крик, вторая — вода. Между ними я должен уметь не мешать.

Человек во дворе считает, что меня никто не кормит. Это неправда, и я давно перестал поправлять: спорить с человеком, который кормит тебя, невыгодно.

Меня кормят девять человек. Из них трое кормят по утрам, двое — по вечерам, одна женщина носит хлеб, но хлеб она даёт не мне, а кошке в арке, и сначала всегда мне, а потом уже кошке, и это я тоже знаю наизусть. Мужчина в первом подъезде кидает мне кусок колбасы, но не с руки, а положив на землю и отойдя, потому что с рукой я, по его мнению, становлюсь свирепым. Я не становлюсь. Я просто подхожу.

Прошла зима. Я думаю о времени так: смена.

Утро — это когда вода в луже на углу превращается в лёд и я не могу её пить. День — это когда уходят на работу и возвращаются те, кто уходил. Вечер — это когда свет в окнах есть, а людей нет. Ночь — это когда людей нет совсем и не будет до утра.

Ночь я не люблю. Не из-за холода. Холод переносится. Ночью во дворе не с кем свернуться: все уходят в квартиры и закрывают двери, и остаётся только ты, бочка и фонарь, а фонарь ещё хуже, потому что он светит и не светит.

В ту зиму ночью я стал выть. Раньше я не выл вообще, никогда, за всю жизнь. Собаки во дворе выют по расписанию: полночь, три часа, одиннадцать. Я не выл по расписанию. Я выл, когда уходил последний свет в окне.

А потом началось то, что люди называют «собака гуляла сама».

Я выходил. Не из подъезда, а со двора, через решётку у арки, которую пожилые считают закрытой, потому что она закрыта на верхний замок, а снизу её подпирает кирпич. Я выходил и шёл.

Дорога от двора до товарной станции занимает у меня сорок минут. Товарная станция — это длинный низкий корпус, бетон, тусклые фонари и ветер, который дует вдоль стены и не заходит за угол. Там я спал три зимы подряд у торца второго пути, в нише, где стоит рама от снятой двери.

Люди думают, что я туда шёл есть. Я не там ел. Там я спал.

Люди думают, что я шёл к людям. Я не к людям. В нише приходил человек, садился, курил, дышал, потом вставал и уходил. Я ждал этого, а не его самого.

Я не знал, что он придёт в четыре утра. Я знал только, что он придёт.

Его я узнал по весу. Он садился тяжело, сначала на корточки, потом садился, и от него пахло углём, мокрой шерстью и ещё одним запахом, который я не знаю назвать, — им пахнут люди, которые всю ночь делали одну и ту же работу. Это не вонь. Это запах человека, который устал так, что перестал пахнуть собой.

В четыре утра я вставал и шёл к торцу второго пути. Он приходил, садился, и мы были вместе сорок минут, а потом он вставал и говорил: «Ну что, пошли». И мы шли обратно, сорок минут, молча. Он не привязывал меня. Ни разу за все зимы. Он просто шёл, и я шёл с ним, и в этом весь порядок.

Той ночью он сел и не сказал «пошли».

Он сидел дольше обычного, минут сорок, а потом встал и сказал: «Завтра не приду. Уезжаю». Я не понимаю этих слов, я знаю много слов и это были не из тех, что я знаю, но по тому, как он это сказал, я понял, что он не придёт завтра.

Он погладил меня по голове. Он никогда этого не делал — за три зимы, ни разу. Я не знаю, что я должен был сделать в этот момент, и я сделал первое, что умел: сел.

Потом он ушёл пешком. Пошёл в сторону города, а не в сторону барака, где жил, и я смотрел, пока не перестал различать.

Он не пришёл на следующую ночь. И на вторую. Я продержался четыре дня, потом перестал ждать и ушёл во двор, потому что во дворе был вторник.

Во вторник машина приехала, водитель крикнул «кыш», открыл бак, и я пил, как умею пить, — не благодаря, а быстро, потому что третью минуту уже ждёт следующий.

Меня кормят девять человек, и я до сих пор не знаю, кто из них мой.

Ту зиму на морозе я не простыл, а зимой следующим я уже не вставал в четыре. Ни разу за всю жизнь. Жена говорит: «Ты вроде спал, а в четыре утра как ни в чём не бывало лежил». Я не знаю, что отвечать. Я не лежу. Я встаю. Просто теперь дорога, на которую я иду, — это не отсюда.