Борис Саввич Гуржий, 89 лет, станция Шиловка-Заречная, Юго-Западная. Из реестра смотрителей: единственный в области, кто отмечен за «несменную явку более 40 лет». Разговор состоялся 14 марта, в восемь утра, в сторожке, в которой нет розетки и лежит радио, но не работает.

— Борис Саввич, вы сегодня ждёте поезд или встречаете?

— Поезд сам придёт. Встречать надо раньше.

— Раньше — это когда?

— В восемь. Он в восемь двадцать три бывает, а в восемь надо встать и посмотреть.

— Посмотреть на что?

— На путь. Как он лежит.

— Что значит «лежит»?

— Ну как что значит. Снег идёт, или не идёт. Ветер с насыпи или с поля. Если с поля — путь в одну сторону, если с насыпи — в другую, и снег ложится иначе, и под колёсами по-разному. Одна зима у меня четыре года подряд думала, что вторая путь чище первой. Ни разу.

— То есть вы смотрите, чтобы поезд не застало вас врасплох?

— Не застанет. Я не машина.

— Почему поезд должен ждать вашего внимания?

— А зачем он мне тогда? Если он и так поедет, зачем я тут.

— Расскажите про первый день.

— Какой первый день.

— Когда вы встали в восемь.

— Это не я встал. Это он встал, Лёша Голубев. В сорок первом на него выпала зима, и он стоял. Я был в девятнадцати, меня к нему подсадили на месяц, а он уже ходил. Я думал — причудился. А потом в марте он умер, и никто не вышел.

— И вышел вы.

— Я вышел, потому что больше было некому. Не потому что решил. Некому — это не про меня.

— Много ли таких, как он?

— Нет. У каждой станции свой. У нас был Голубев, в Дробыше два брата, оба по очереди, а в Гороховке бабка была, ей было семьдесят два, и она так же в восемь стояла, пока её не выгнали на пенсию. Слово-то какое — легавый, для собак.

— Сколько лет вы стояте?

— Восемьдесят девять — мне, а стою сорок с небольшим, с той зимы.

— Ноги как?

— Ноги нормальные. В коленях хрустит на погоду, и на уборку снега больше не берут, это для молодых. Лопатой нельзя, а глазом — сколько угодно.

— Семья не настаивала?

— Жена сорок лет настаивала. Я ходил к фельдшеру, она говорит: «Проверюсь лично». Я прихожу, она смотрит на ноги и говорит: «Иди, Постников, не трать время». Так и сорок лет.

— А вы говорите ей зачем?

— Я ей не говорю. Она и так знает, что я туда иду. Другой вопрос — зачем. Вот за этот я не знаю.

— Ну как же. Человек, который четвертый десяток лет встаёт в восемь утра зимой, должен объяснить, зачем.

— Я вам объясню: с восьми до двадцати трёх поезд идёт, с восьми он идёт на глазах у машиниста. А не на глазах — не идёт.

— Но ведь поезд поедет, независимо от вас.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы там?

— Чтобы было видно, что я там. В том и дело, что если не я — никто не смотрит, и это не враньё, это про погоду, и вы сейчас смеяться будете, но когда у вас двадцать лет впереди, поймёте, что лишнего человека на свете почти нет, и сорок лет человек у столба стоит не зря, а потому что столб один.

— В вашем реестре сказано «несменная явка». Полагаю, вам платят за это?

— Платят. Мало. Раньше больше платили, а раньше и шпана была, и собаки, и стекло, и я всё это ловил. Сейчас платят за то, что я стою.

— Что вы увидели за сорок лет? Было что-то необычное? Поезд, который не должен был идти, например.

— Было. Два раза.

— Расскажите.

— Первый — в девяносто шестом, зимой, товарный с вагонами-углями. Я его засёк за километр: идёт ниже нормы, и тяга гудит не так. Он прошёл на шесть минут раньше расписания, а расписание в зимнее время вообще неактуально, и я на это закрыл глаза и ошибся на шесть минут.

— Вы полагаете, из-за вас поезд пошёл не так?

— Я полагаю, что нет. Я полагаю, что был поворотный круг, и он крутился бы ещё минуту, и, может, никто бы и не заметил, а может, машинист увидел бы на посту, что круг доворачивается медленнее, и придержал. А может, ничего бы и не было. Тут я сам против себя ничего сказать не могу. С тех пор я на товарные зимой всегда смотрю.

— А второй?

— Второй я не расскажу. Не потому что тайна, а потому что вы приехали за девять минут до поезда, и потом будете это в газете печатать с подписью «восемь утра», а человек, к которому это относится, узнает, где я живу.

— Кто этот человек?

— Обычный человек. Он ездит на электричке в шесть пятьдесят, и я каждый раз думаю, что он спит, и никогда не проверяю.

— Вы его знаете?

— Я знаю, что он в шесть пятьдесят садится в электричку со второго пути, и что он не спит, и что он, бывает, кивает в мою сторону, а бывает, что нет, и я не знаю, что из этого хуже.

— А поезд? Он пришёл?

— Он пришёл. В двадцать три ноль три, с опозданием на минуту, северной, с двумя вагонами. Свет пошёл от семафора, вона. Видите, справа. Записано: прибудет по II пути.

— Вы вели дневник?

— Нет. Я не веду дневник. На бумажке пишу, когда лёд, потому что лёд надо отметить, а не потому что интересно.

— А вы сами интересно рассказываете.

— Это потому, что вы первый за сорок лет спросили, зачем.

(Рукопись передана в редакцию 16 марта. При интервью присутствовала начальник станции, которая держала входную дверь в подпёртом виде, и на вопросы не отвечала.)